МБУ Централизованная система массовых библиотек ГО г.Уфа Республики Башкортостан

День памяти Александра Сергеевича Пушкина. 180 лет со дня смерти (10.02.1837)

Даль и Пушкин.

                                  

Первая встреча, а всего их было три – не по дням и не по часам, - три встречи-монолита (Даль говорил: «каменища»).

Даль точно обозначил время своего знакомства с Пушкиным:

«Это было именно в 1832 году, когда я, по окончании турецкого и польского походов, приехал в столицу и напечатал первые опыты свои». Повод для знакомства – «первые опыты», «новая книжка», иначе говоря, «Русские сказки».

Пушкин о нём, наверное, слышал от Жуковского, от Плетнёва или Греча, возможно, ещё от кого; бывали иной раз в одних домах, общих знакомых уже накопилось немало; Пушкин, должно быть, слыхал не только про Даля – бывалого человека, рассказчика. Не только про собирателя слов и пословиц, Пушкин, наверное, и про доктора Даля слыхал; но встретиться всё не доводилось.

 О знакомстве с Пушкиным Даль писал, что «виделся с ним раза два или три», - так о дружбе не пишут. Дружба, - объяснял Даль, - «взаимная привязанность», «Тесная связь», «стойкая приязнь». Всё это будет потом.

То ли во второй половине ноября, то ли в декабре Даль взял книгу своих «Русских сказок», отправился к Пушкину.

1 декабря Пушкин перебрался с Фурштатской, где снимал квартиру неподалёку от Литейной полицейской части, в дом Жадимирского на углу Гороховой и Большой Морской. Даль поднялся на третий этаж; слуга принял у него шинель в прихожей, пошёл докладывать. В том, как расставлена мебель в комнатах, чувствовалось что-то непостоянное, временное: чувствовалось, что её часто двигали и опять будут передвигать. Комоды, столики и ширмы ещё не вросли в свои места, не вписались в них; казалось, если переставить, будет лучше. После женитьбы, за год с небольшим, Пушкин сменил уже четыре квартиры – Наталье Николаевне всё не нравились, и сам он (от неумения хозяйствовать наверное) находил «большие беспорядки в доме» и злился, что «принуждён употреблять» на домашние дела «суммы, которые в другом случае оставались бы неприкосновенными».

 Даль, волнуясь, шёл по комнатам, пустым и сумрачным, - вечерело. Где-то в следующей комнате или через одну Пушкин встал из кресел и сделал шаг к двери, чтобы встретить его.

   Попробуем воссоздать эту первую встречу – внешне хотя бы.

Пушкин двигался легко и быстро, хотя хромал и опирался на палку: у него сильно болела нога в ту осень, - он жаловался, что его замучил ревматизм. Пушкин усадил Даля в кресло, а сам, жалуясь на «проклятый рюматизм» (как он иногда произносил), устроился на диване: сунул подушку под бок, левую ногу поджал. Правую, больную, вытянул бережно. Даль отметил неуловимо лёгкое движение, которым Пушкин, садясь, откинул фалды фрака. Фрак был дневной, серо-голубой (Даль про себя называл его сизым), не новый. Свежая сорочка с широким отложным воротником. Без галстука. С одеждой Пушкин обходился вольно, однако в этом чувствовалась не небрежность, а уверенность, что всё сидит на нём ладно и красиво.

Волосы Пушкина оказались светлее, чем представлял Даль; и глаза поражали – большие, светлые на желтоватом, и словно слегка подёрнутым серой пылью, лице.

Пушкин сразу показался Далю очень русским – не африканцем. Может быть, оттого, что Даль привык не только рассматривать людей, но и слушать: У Пушкина был великолепный московский говор. И слова ложились точно, одно к одному, весомы, нужные, крепкие, – ни одного не выкинуть и лишнего не прибавить. Даль не сразу даже заметил, что речь Пушкина не плавна, что он прежде вдумывается в то, что хочет сказать, и как бы выбирает единственное точное слово, - оттого говорит, пожалуй, отрывисто.

Главный разговор и начался скорее всего с «Первого пятка» русских сказок: человек, вступивший на литературное поприще пришёл услышать мнение старшего и признанного собрата.

В сказках «Первого пятка» Пушкин именно то увидел, что Даль хотел показать, - образцы народных сокровищ.

-Что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке вашей! Что за золото!..

Пушкин сказал:

-Ваше собрание не простая затея, не увлечение. Это ещё совершенно новое для нас дело. Вам можно позавидовать – у вас есть цель. Годами копить сокровища и вдруг открыть сундуки перед изумлёнными современниками и потомками!

...Шёл снег. Петербургский, мокрый, шёл вдоль проспектов. Даль не заметил, как отмахал полквартала не в ту сторону. Ну и дела! Лапти растеряли, по дворам искали: было пять, а стало десять...

И вот снова встреча.

19 сентября 1833 года Даль и Пушкин ехали из Оренбурга в Бердскую слободу, бывшую пугачёвскую ставку, или, как говорится в «Капитанской дочке», «пристанище».

Пушкин, по словам Даля, прибыл в Оренбург «нежданный и нечаянный и остановился в загородном доме у военного губернатора В. А. Перовского, а на другой день я перевёз его оттуда...».

Пушкин путешествовал стремительно. Пугачёв манил его. За подробностями Пугачёвщины отправился Пушкин в Оренбург. Даль толковал Пушкину историю осады города в главных её чертах и в мелочах, в подробностях.

Даль делал заметки, а рядом те же слова, пословицы песни наскоро заносил в свою книжечку Пушкин; потом Даль встречал старых друзей в «Истории Пугачёва» и «Капитанской дочке».

В Уральске они расстались.

 Последние минуты жизни Пушкина.

Это была последняя, третья встреча Даля с Пушкиным.

Пушкин смертельно ранен.

У постели Пушкина, вернее у  дивана, собрались Жуковский, Плетнёв, Одоевский, все приятели Даля, - а за ним не послали, сообщить к нему не послали. Даль не считался близким Пушкину человеком – просто добрый знакомый: Даль с Пушкиным на «вы».

Вот генерал Василий Алексеевич Перовский, Далев начальник, - он с Пушкиным на «ты» - накануне дуэли сидел у княгини Вяземской и проведал о предстоящем поединке, но  тоже не послал никого сообщить своему доверенному помощнику Далю о случившемся: тоже наверно, считал, что сам куда ближе к Пушкину, чем Даль.

 «Незадолго до смерти Пушкин услыхал от Даля, что шкурка, которую ежегодно сбрасывают с себя змеи, называется по-русски выползина. Ему очень понравилось это слово. На другой день Пушкин пришёл к Далю в новом сюртуке. «Какова выползина! – сказал, смеясь своим весёлым, звонким, искренним смехом, – ну из этой выползины я не скоро выползу. В этой выползине я такое напишу...»

«Он действительно не снял этого сюртука, а его спороли с него 27 января 1837 года, чтобы облегчить смертельную муку от раны». Это писал историк при жизни Даля.

 Он видит Пушкина на диване возле книжных полок; у Пушкина спокойное лицо, глаза закрыты. В Дале пока живёт надежда, он приближается к дивану; Пушкин протягивает ему руку, грустно улыбается:

-Плохо, брат...

Врачи появляются, исчезают. Арендт, придворный медик, приказывает ставить пиявки, прописывает снадобья; опять торопится во дворец. Даль остаётся – припускает пиявок, поит Пушкина лекарствами. Спасский, семейный доктор Пушкиных, спокойно покидает раненного на попечение доктора Даля.

 Даль остаётся с Пушкиным: последнюю ночь Пушкин проводит вдвоём с Далем. Держит Даля за руку; Даль поит его из ложечки холодной водой, подаёт ему миску со льдом – Пушкин жадно хватает кусочки льда, быстро трёт себе виски, приговаривает: «Вот и хорошо! Вот и прекрасно!» Снова ловит мокрыми пальцами Далеву руку, сжимает её несильно. У него жар, пульс напряженный – сто двадцать ударов в минуту.

Даль меняет ему припарки; он уже ни на что не надеется. В Адрианопольском госпитале он видел ежедневно десять тысяч раненых. Он поправляет подушки, поворачивает Пушкина, укладывает поудобнее – Пушкин очень лёгок.

  Даль сидит у изголовья. Пушкин держит его за руку.

Руки у Пушкина холодны и белы, как снег.

Просит:

- Подними меня.

Даль берёт его под мышки, приподнимает повыше.

Пушкин, будто проснувшись, широко раскрывает глаза, произносит ясно, чётко:

- Кончена жизнь.

От неожиданности Даль переспрашивает:

- Что кончено?

- Жизнь кончена...

На память о Пушкине достались Далю перстень-талисман с чуть продолговатым зелёным камнем и простреленный чёрный сюртук с небольшой дырочкой. Тот самый – выползина.